|
Помню зиму 1996 года — тогда по ОРТ показали «Мертвеца» Джима Джармуша. Известный музыкальный критик Артемий Троицкий, представлявший фильм, сравнил неожиданность показа этого шедевра на центральном канале с возможностью проведения плясок шаманов во Дворце Съездов. Такой отзыв заинтриговал меня, и я остался у экрана.
С первых кадров я был поражен увиденным и просмотрел фильм на одном дыхании. Так я впервые увидел свой, теперь уже самый любимый, фильм.
Джим Джармуш режиссер необычный, как для американца, явно тяготеющий к европейской традиции концептуального некоммерческого кино. Недаром фильм был практически незамечен жующей поп-корн американской публикой, а в Европе получил «Феликса» за лучшую неевропейскую картину.
Первое, что бросается в глаза, когда начинаешь смотреть «Мертвеца» — конечно же, то, что фильм черно-белый, а в наше время это автоматически значит — неформально-эстетский, рассчитанный на весьма неширокий круг зрителей. Пленку для фильма делали специально, картина все же имеет некий элемент цветности — много серо-коричневых оттенков. Такое цветовое решение очень способствует погружению в эпоху, показанную в «Мертвеце», хотя, если вдуматься, происходящее на экране, в общем-то, не привязано ко времени, это могло происходить и в настоящем и в кибер-панковском будущем.
С этим связаны проблемы с классификацией «Мертвеца» — я видел в различных каталогах название фильма в категории «вестерн», хотя это все равно, что отнести «Бриллиантовую руку» к детективам.
Зритель, любящий вестерны, посмотрев «Мертвеца», наверняка будет разочарован — так экранное действо не похоже на каноны жанра. Вестерн там присутствует только поскольку все происходит на Диком Западе в конце 19 века. Где-то, впрочем, я встречал определение фильма как «философский вестерн», но что это такое — толком никто не знает, ибо «Мертвец» — единственный представитель этого жанра.
Джим Джармуш снял действительно оригинальный фильм, философскую притчу о жизни и смерти. По форме «Мертвец» практически готовая театральная постановка, «Матрицу» на сцене не поставишь, спецэффекты в живую показать нельзя, а вот квинтэссенцию философии и смысла, не нуждающуюся в компьютерной графике — можно.
Другое потрясение, ожидающее зрителя при просмотре фильма, — это саундтрек. Долгие, по несколько минут периоды пронзительной тишины, когда не ведется никаких диалогов, сменяются вдруг «грязными» гитарными рифами Нила Янга, заставляющими вибрировать сердце в тон гитарным струнам, все глубже и глубже погружающими в происходящее. Потом снова тишина, все это сопровождается плавным видеорядом с выверенными кадрами, и ты вдруг понимаешь, что эти звуки и тишина, эти картины проплывают в душе главного героя картины — Уильяма Блейка.
«Some are born to sweet delight,
Some are born to endless night.»
«Кто рожден для жизни вечной,
Кто для ночи бесконечной.»
Эти строки великого английского поэта Уильяма Блейка, полного тезки героя фильма, проходят через всю картину стальной нитью. Все предначертано заранее, отправившись из Кливленда по железной дороге на запад, главный герой начал свое путешествие от рождения и до смерти. Недаром «отправится на запад» — фразеологический оборот в американском английском означает «умереть».
Инфернальный поезд, несущий Блейка все дальше и дальше на запад, люди, постоянно меняющиеся в вагоне, все в полном молчании. Неожиданно появляющийся в вагоне машинист в исполнении Криспина Гловера — как вынырнувший из преисподней Харон.
В фильме показана цепь превращения скромного юноши-бухгалтера носящего имя поэта, о существовании которого он даже не подозревает, в поэта, пишущего свои стихи оружием и кровью.
События начала фильма вроде бы случайны — Блейка ждут неудачи в городке Мэшин в конце западной ветки железной дороги. Он не получает обещанной работы, знакомится с такой же неудачливой девушкой — бывшей проституткой, а ныне торговкой, оказывается с ней в постели и участвует против своей воли в роковой перестрелке с женихом девушки и сыном самого влиятельного в городке человека. За его спиной оказывается два трупа и три наемных киллера, жаждущих его смерти, у его сердца — пуля. Он уже мертв, но еще не верит в это.
Блейк встречает индейца по имени Никто, который становится его проводником в царство мертвых и метафизическим учителем.
Никто: Глупый белый человек… Ты убил того белого человека, который убил тебя?
Уильям Блейк: Но я не мертв!
Лицо Блейка выражает недоумение, но глаза все более и более мудреют с каждым шагом на запад. И он становится поэтом, хотя не был им, поэтом оружия и смерти. Уильям Блейк проходит все стадии духовного очищения на пути к месту, где «вода встречается с небом».
Философия смерти достигает апофеоза в сцене, где Блейк засыпает в обнимку с мертвым олененком посреди поляны, покрытой мертвыми опавшими листьями, когда он понимает, что является одним из них.
Никто: Кто рожден для жизни вечной,
Кто для ночи бесконечной.
Уильям Блейк: Но я, правда, не понимаю.
Никто: Зато я понимаю, Уильям Блейк.
Ты был поэтом и художником, а сейчас ты — убийца белого человека.
Все люди, пытающиеся остановить мертвеца, все люди, путешествующие с ним, оказываются во власти смерти. Он один продолжает путешествовать по водной глади к месту «откуда пришли и куда уходят все души». Нет ничего более постоянного, чем смерть, и поэт смерти Уильям Блейк проводит к постоянству всех, колеблющихся на грани жизни и смерти.
Джим Джармуш снял фильм для людей, способных смотреть не только на экран, но и вовнутрь себя, философия смерти ждет своих зрителей…
|
реклама
|
